ЛЮБЛЮ

деревьев, а из собственных мыслей и фантазийных образов, облеп-

лявших его со всех сторон с такой плотностью, что не останавли-

вайся он через каждые два шага и не разгоняй их, путём растирания

руками висков и встряхивания головы, наткнулся бы лбом на дерево

или телеграфный столб.

Теперь, когда Максим знал, что Жанна замужем и что он пре-

ступник, ему было не по себе. Но, как не странно, преступником он

себя не считал, а считал таковым её мужа.

Максим любил Жанну страстно, до безумия. Любил каждый её

пальчик, ноготок. Знал, чувствовал её так же хорошо, как самого себя.

И совсем недавно они веселились, наслаждались своим чувством,

упивались долгими, пьянящими взглядами и поцелуями, слушали го-

лоса друг друга, как волшебную музыку и вдруг такое: «Это не отец.

Это муж мой».

«Какой ещё муж? Зачем? Откуда он взялся?».

Максиму нравилось в Жанне всё: как говорила, как молчала,

как одевалась, как умела носить вещи, и даже то, как раздевалась. И

вдруг всё пропало, исчезло, появилось что-то страшное, колючее, не-

нужное, называющееся неприятным словом «муж».

Всё это никак не вязалось с её образом и его представлением о

ней. Как ему теперь быть? Как ему теперь жить? Да, и возможно ли

было жить, после такого известия, после эдакого, грянувшего, как

гром среди ясного неба, сообщения? Он не знал. Мысленно склонялся

к тому, что никак не возможно. Как же это так? Как, она, своё тело,

свою душу, такую для него родную и дорогую, отдаёт кому-то друго-

– 305 –

му, какому-то там мужу, пусть даже законному и имеющему все пра-

ва. Нет, всё это невозможно было понять, и невозможно было об этом

даже помыслить.

Вспоминая свежесть её дыхания, благодарные взгляды, ласки,

он не находил себе места. И как не успокаивал себя тем, что он не

муж, а любовник, что обманывают не его, а обманывает он, и по всем

правилам приличия ему и ревновать-то нельзя, всё одно, ничего не

мог с собой поделать. Всё это было слабым утешением.

И тогда Максим придумал для себя другое успокоение.

«Муж её стар, – рассуждал он, – ленив и конечно, как мужчина,

давно не состоятелен. Тем более, сама Жанна сказала, что любит меня

одного. Значит, все переживания напрасны. Да, и какой он ей супруг?

Он старый, дряхлый, некрасивый, а она молодая. Я ей муж, а она мне

жена. Теперешнее её положение временное и мне просто не надо об-

ращать на это внимания».

Эти рассуждения, действительно, несколько успокоили его и,

если о муже Жанны он совершенно не позабыл, то, по крайней мере,

все мысли о нём отложил в своей голове на дальнюю полку.

После вчерашней и сегодняшней встречи с Жанной, в Максиме

твёрдо закрепилась уверенность, что он самый лучший человек на

земле. Самый умный, красивый, достойный и исключительный. Вот

никого же она не любит, а любит его. А она самая-самая из всех жи-

вущих на земле. Значит, он лучший. Лучше других. Лучше всех. Он

давно подозревал в себе что-то особенное, замечательное, отличное от

прочих, теперь же сознание своей исключительности в нём не имело

пределов. Он чувствовал в себе неуёмную силу, власть над всем его

окружающим, над природой и людьми.

– Завтра встретимся, потребую, чтобы немедленно бросила му-

жа и ушла со мной, – говорил он вслух. – Конечно, послушается. Она

вся в моей власти и ей, похоже, самой нравится мне подчиняться. А

откажется, – припугну. Скажу, что больше меня не увидит. Да нет, не

откажется. Зачем ей отказываться, мы подходим друг другу, а ста-

рик – он ей не нужен.

Шагая от Жанны, и совершенно теперь успокоившись, Максим

смотрел по сторонам и думал:

– 306 –

«Вот, сколько много вокруг прохожих, разных людей и никто

из них не знает о моей тайной жизни. Не знает и не должен знать.

Все проходят мимо, и никто не обращает внимание на то, что я изме-

нился. Что изменилась вся моя жизнь. Ну, и пусть не замечают пере-

мену во мне, им же хуже. Главное, что сам я знаю о своей перемене и

знаю о том, что и они переменились вместе со мной. Но, неужели же

и они, каждый из тех, что проходят мимо, имеет свою, тайную, со-

крытую от других личную жизнь? Как-то это не совсем честно по от-

ношению к другим, по отношению к тем, от кого скрывают. Но, од-

нако же, и рассказывать об этом тоже нельзя. Нет, не имеют они та-

кой жизни, какая есть у меня. И, никто из них никогда ничего подоб-

ного не чувствовал и не испытывал. Только я один. Только у меня

всё это есть и никому я эту жизнь не отдам, не уступлю. И, никому о

ней рассказывать не буду».

*

*

*

Фёдор был разбужен печником в четыре утра, когда веки толь-

ко-только налились приятной тяжестью.

– Вставай, Федя, – говорил печник. – Пойдём, не спеша. Пока

глину накопаем, принесём. Пока хозяйку разбудим, раствор замесим.

А, там, глядишь и рассвет.

– Да, глина нам зачем? Труба осталась, – сказал Фёдор, желая

дать понять, что торопиться некуда и хорошо бы ещё часок поспать.

– Ну, а как же без неё. Всё равно нужна. Печь обмазывать чем

будешь? Давай, поднимайся.

Всё тело болело, каждая косточка ныла, вставать не хотелось, но

делать было нечего.

Когда Фёдор, оставив печника делать раствор из песка и цемен-

та, пошёл с лопатой и двумя пустыми вёдрами за глиной, над его го-

ловой ещё стоял месяц и светили звёзды. Кисти рук не сгибались и до

конца не разгибались, во всём теле кололо и ломило.