ЛЮБЛЮ

думал от страха, вот рассказ страшным и получился. Я не знал... Не

думал... Если б только мог предположить…

– А за что он? За что? Как можно? – Дрожащим голосом, плача

и не отнимая от глаз руки, спрашивала Анна.

И Фёдор, вместо слов утешения, подумал и стал отвечать:

– Ну, как за что? По обстоятельствам. Мамка по-своему права,

бабка по-своему, внук тоже по-своему прав. Нам его правда ближе,

оттого и жалко внука. А, ведь если разобраться, то и всех остальных

пожалеть надо. Печник, если вдуматься, тоже по-своему прав.

– Нет, – сквозь слёзы, говорила Анна. – Вы сначала оправдали

бьющих, а теперь хотите оправдать убийцу. Печник не прав. Не может

быть прав убивающий.

– Не может, – согласился Фёдор, сообразив, наконец, что нельзя

говорить так, как он говорил. Тем более, что сам так и не думал.

– Это что, всё на самом деле было? – Немного успокоившись и

вытерев платком слёзы, спросила Анна.

– Нет. Это плохой рассказ, плод больного воображения. Вот

этой не умной головой от страха выдумал, – сказал Фёдор, постучав

по своей голове костяшками согнутых пальцев. – Не хотел напугать.

Не хотел, что бы вы плакали. Поверьте, что вы первая и последняя,

кому я этот ужас... Его не будет. Его уже нет. Забудьте, как неприят-

ный сон!

– Забуду, – согласилась Анна. – Только скажите. Это вы о себе?

Ведь вы тоже писатель?

– Нет. Я не писатель. Скажем так, не считаю себя за такового.

Это слишком высокое звание на русской земле. Думаю, что только за-

конченные идиоты могут позволить себе так называться. Я, конечно,

тоже идиот, большой, законченный, но всего лишь навсего пробую-

– 168 –

щий писать. Очень надеюсь, что до конца жизни таковым и останусь.

Хотя, возможно, когда-нибудь, быть может, это произойдёт гораздо

раньше, чем сам теперь могу предположить, я потеряю стыд, честь,

совесть, память безвозвратно оставит меня, забуду, что есть Пушкин,

Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, и буду тоже называть себя пи-

сателем и требовать от всех, чтобы и они меня именно так называли.

А пока вы смело можете называть меня идиотом, но прошу, не назы-

вайте писателем. А, что касается рассказа... Нет, это не обо мне, и

единственное совпадение в том, что меня, так же не по своей воле вы-

нуждают ехать к печнику, из-за чего собственно, рассказ и сочинился.

Хотя, надо сознаться, что положение бабушкиного внука очень схоже

с моим. Моя мама тоже до конца не понимает, как можно в обход Ли-

тературного института о чём-то писать, и до сих пор не простила мне,

что я бросил завод. И действительно, если смотреть на всё это посто-

ронним холодным взглядом, то я кругом виноват. Тунеядец, иждиве-

нец, и прочее, прочее. Но, тут у меня лично даже выбора не было.

Деньги я на заводе зарабатывал, мама их категорически не брала. «Ты

взрослый человек, они все тебе пригодятся». А то, что я их стеснялся,

этих денег, считал их не своими, это никого не волновало. Наступил

такой период в моей жизни, когда передо мной открылись две доро-

ги – мучиться на постылой работе, получать деньги, которые зарабо-

танными не считаешь, пропивать их, или же, прекращая заниматься не

своим делом, уходить с завода и делать то, что нравится, в ущерб об-

щественному мнению. Выбрал вторую. Не обошлось без сложностей.

Матушкины подруги, узнав, что я бросил завод и сел за письменный

стол, советовали ей сдать меня на время в сумасшедший дом, чтобы

мог я там подлечиться и снова вернуться на завод. Поверьте, совето-

вали, чистосердечно желая добра и ей и мне. И я их всех знаю, все

они, как и мама моя, не злые, а напротив – очень добрые, порядочные

люди. Люди своего времени, своих представлений о жизни. Когда же

я маме объяснил, что такое их добро является злом для меня, она мне

не поверила, ведь за ней стояла вся её прожитая жизнь, а подругам

своим стала лгать, говорить, что я и без сумасшедшего дома одумался,

пришёл в себя и вернулся на старое место. Встречаюсь с её подругами

на улице, и они видят меня трезвым, чего не было, когда работал в

цеху. В их головы закрадывается сомнение, и они спрашивают, дейст-

– 169 –

вительно ли я вернулся на завод? Я, не желая, да и не умея обманы-

вать, говорю, не вернулся, сижу дома и пишу. Они звонят маме: «Как

так?». А она своё: «Он работает на старом месте». Вот вам и ещё один

рассказ. Мне легче так, ей эдак. Но, только не подумайте, Анна, что я

жалуюсь. Мне жаловаться грех. Я вот ругал коммунальные квартиры

и соседей, но вот сижу же по ночам на кухне, жгу свет, и никто за это

не бранит. Хотя, быть может, не ругают оттого, что за свет платим мы,

а клеенку, которая способна выгорать, соседка на столе не держит. Да,

и стол свой на кухню не выставляет. С соседкой живём мы мирно.

Мусор мы ей в чайник не кидаем, и не потому, что чайника у неё нет,

и сырую воду она предпочитает кипяченой, а потому, что всё это

смешно и недостойно человека. Впрочем, и она не кидает, потому что

с момента вселения ничего не мела и не мыла. Так что условия для

работы у меня самые благоприятные. Временами, правда, я дуюсь на

родных, надуваю щёки, но это больше от того, что сам не совершенен

и глуп. Условия для работы самые превосходные. Это я, не кривя ду-

шой, говорю.

– Вы всё-таки поедете к печнику? – Вдруг спросила Анна.

– Да. Два-три дня меня в городе не будет. Не бойтесь за меня,