ЛЮБЛЮ

обошла его, села на край мягкого, обтянутого кожей табурета, и стала

смотреть на Степана, как бы приглашая: «И ты рядом садись».

– Поеду к себе, – сказал Степан, глядя на Милену.

– Корней Кондратьевич домой тебя велели не пускать, – робко

возразила она.

– 175 –

– Я поеду к себе домой! – Повернувшись к Милене спиной, по-

вторил Степан и, не услышав возражения, медленно направился к вы-

ходу. Покорившаяся хозяйка, вскочила с табурета и побежала его

провожать.

– А как же чемодан? – Спросила она у гостя, когда тот уже вы-

шел из квартиры. Степан вместо ответа махнул рукой. Поймав в его

взгляде какое-то страшное и непонятное для себя решение, Милена

испугалась и бессвязно заговорила:

– Куда же? Как же? А я?

Степан остановился, взглянул на неё, и уже близок был к тому,

чтобы отменить решение, остаться, как вдруг на лестничной площадке

появилось новое лицо. Молодая, совсем юная девушка, что называет-

ся первоцвет, одарённая броской привлекательностью.

Остановившись прямо перед прощающимися, она стала громко

смеяться и хлопать в ладоши, стараясь привлечь к себе внимание. По-

смотрев на добивающуюся внимания и догадавшись о мотивах такого

её поведения, Милена нервным голосом сказала:

– Познакомься, Степан, моя двоюродная сестра Лариса.

–Не Лариса, а Лара, – капризно поправила Милену сестра, и,

картинно улыбнувшись, сказала. – Очень приятно познакомиться.

Бесстыдно уставясь на Степана, пожирая его глазами, Лариса

стала рассказывать о себе.

– Я этажом выше живу, а сейчас к другу с ночёвкой еду.

– Не рано ли с ночёвками? – Попробовала пристыдить сестру

Милена.

– Не рано, – бойко ответила Лариса, не отрывая глаз от Степана,

и тут же предложила свои услуги. – Хотите, подвезу? Вы ведь домой,

а я на машине.

– Да. То есть, нет. Спасибо. Действительно еду домой, но вот

только подвозить не надо. Как-нибудь доберусь, – запротивился

Степан.

– Почему? Я с радостью. У меня машина хорошая, – упрашива-

ла Лариса.

Решив, что уважительной причины для отказа не придумать,

Степан согласился и мельком, в качестве прощания, взглянув ещё раз

на Милену, стал спускаться по лестнице.

– 176 –

Идущая за ним следом Лариса, повернувшись к сестре, показала

язык. Милена, нахмурив брови, погрозила пальцем. Кончилось всё это

тем, что Лариса рассмеялась. Погружённый в свои мысли Степан, её

смеха не услышал.

Москва спала. В тихом дворике листья шептались о том, как

сладок ночной воздух. Бродячий пёс, войдя во двор и увидев кошку,

ничего не смог придумать лучше, как взять да и погнаться за ней.

Кошка, убегая от преследователя, спряталась под машину, стоявшую

у подъезда, а затем, улучив момент, перебежала в кусты, где и скры-

лась. Пёс же, упустив из виду последний её манёвр, долго ещё бегал

вокруг автомобиля. Но, вспомнив о неотложных собачьих делах, чих-

нул, и тоже исчез.

Машина, стоявшая у подъезда, под которой скрывалась кошка, и

вокруг которой бегал пёс, принадлежала Ларисе, а двор, дом и сам

подъезд, у которого стояла машина, Степану. Они всё ещё сидели в

машине. Лариса курила тонкие длинные сигареты и без умолку гово-

рила, временами поглядывая на свою не по годам развитую, выпи-

равшую из майки грудь, удивляясь, что собеседник её не замечает. А

тот, к кому были обращены эти страстные речи, был погружён в глу-

бокое раздумье.

«Какая странная штука жизнь, – думал Степан. – Милена гор-

дится тем, что до зрелых лет сохранила девственность, сестра её тем,

что с измальства потеряла. Все чем-нибудь, да горды. А, как было бы

хорошо, когда бы стыдились. Были бы хороши. А может, и не были

бы хороши. Так хоть счастливы в своей гордости до поры до времени.

Широка жизнь, дорог много, а как свою отыскать? Будешь всю жизнь

плутать, мучиться, так и не сыщешь».

Степан вспомнил слепого, жившего в их дворе, и его карманные

часы без стекла. Когда тому нужно было узнать время, а человек он

был ужасно занятой, ему зачем-то постоянно нужно было знать время,

он брал в руки часы, открывал крышку, и поглаживая пальцами

стрелки, на ощупь определяя, который час.

«И жил счастливо, все во дворе ему завидовали. Ездил в биб-

лиотеку для слепых, читал толстенные книги. Знал наизусть Онегина,

умел свистеть соловьём, водил к себе красивых женщин. И почему он,

слепой, мог быть счастливым, а я не могу? Я всю жизнь торопился,

– 177 –

старался успеть, а получилось так, что всё равно опоздал. Опоздал в

чём-то главном, вроде всегда и во всём был первым, а всё равно опо-

здал. Вон Фёдор, и не спешил, и не торопился, а успел. И на заводе

работал, откуда, казалось бы, и вырваться нельзя (завод в понимании

Степана был равен тюрьме строгого режима) а он вот ушёл. Сумел

писать, покой душевный обрёл и образ свой. И не только я, всякий,

кто посмотрит, увидит, что не ломается, не притворяется человек, не

заботится тем, что бы морочить других и себя. Живёт себе, именно

живёт, спокоен и даже счастлив. Какая-то тихая радость поселилась в

нём. Почему не во мне? Нет, пусть и в нём, но пусть и во мне тоже.

Ан, нет. А почему?».

Очнувшись от дум, Степан понял, что всё ещё находится в сало-

не автомобиля. Незаметно посмотрев на часы, высчитал, что с тех пор,

как въехали во двор и остановились, прошло около часа. Вспомнил,