Детская проза

На радостях он выдул огромный пузырь, в котором поместился целый музейный зал. В стеклянных витринах стояли старинные греческие вазы. По их черным бокам бежали, прыгали, бросали копья и неслись в высоких колесницах древние спортсмены-олимпийцы. Пузырь взлетел над Петькиной головой, и Петька увидел…

Молчала и Матильда, глядя на кеды, чуть видневшиеся из-под расклешенных брюк. Вдруг она подняла голову и заговорила довольно громко, даже с некоторым вызовом: — Мама, ну, я признаю: иногда я и правда что-нибудь придумаю. Только, мама, ты вот журнал «Семья и школа» выписываешь, а сама его не читаешь.…

И пока сын пил из нее благостную влагу, мать тихо шептала: «Бемби». Она вскидывала голову, прядала ушами и чутко втягивала ноздрями воздух. Затем, успокоенная и счастливая, целовала своего ребенка. — Бемби, — говорила она, — мой маленький Бемби! *** Ранней летней порой воздух тих, деревья стоят…

За двадцать лет в этой пригородной полосе возникли лишь два кирпичных здания: одно — двухэтажное, с густой сетью проводов над крышей, другое — маленькое, с крошечным двориком. В большом, как говорили, работала радиостанция, но толком мало кто знал, что это за новшество такое, в маленьком жил заведующий…

— А я — Алёша, — сказал я, и Оля показала, как надо раздувать ноздри. Но сколько я их потом ни раздувал, это никого не пугало, и у меня в ушах шумело от крика: — Двапортфеля! Двапортфеля-а! За такое прозвище я возненавидел Тигру. Хорошо было Дадаеву. Его прозвали Дада! Капустина — Кочаном. Галю…

— С девятого на третий? — Вот именно. Обратный адрес: «ДМИПЕКА» — Дмитрий Петрович Кашин… То есть ты! Они будут соображать, расшифровывать. А я буду молчать: дескать, организация секретная. Тоже зауважают! — А если они вскроют конверт — и всё поймут? — Не вскроют! — уверенно сказал Тима. — Они у меня…

— Бедный Марк… Бедный Марк. Иначе она и не может шептать, потому что Марк действительно несчастлив, и никто не может ни понять, ни любить его. И в новом приливе отчаяния Марк зарывается в траву и смотрит в сторону, противоположную городу и озеру. Слева шумная, шипящая неугомонными котлами и машинами…

Весь день бегаешь, бывало, за скотиной, а как пригонишь, отдохнуть бы, а уж кто-нибудь орет на весь двор: «Терешка, воды в баню принеси! Тереха, огород полей!». Будто без меня сделать это некому. Двор полон работников, и всяк норовил меня обидеть. А кому жаловаться будешь? Сирота безответная, из милости…

Лапка неуверенно потянулась к штурвалу. — Так-так, — поощрительно кивнул Строуб. — Потянешь штурвал на себя — и мы поднимемся, толкнешь вперед — сбросим высоту. Ну, а если влево? — неожиданно спросил он. За спинами пилота и юного экскурсанта, на самой границе двух миров, парил крошечный золотой вертолетик…

А врал Петька Столбов потому, что ненавидел будничность: будильник, манная каша, дорога в школу, «АБСД равняется». «Волга впадает», «Александр Сергеевич Пушкин раскрыл характер…». «Проведите перпендикуляр», «Новгородское вече было…». Дорога домой борщ, две котлеты, компот — и опять «АБСДЮ Волга, вече»,…

Однажды в порыве досады он отправил капитана Седрика в Америку — пусть себе попутешествует, тогда можно будет не сравнивать его постоянно с братьями, которые в то время особенно досаждали отцу своими выходками. Однако спустя полгода граф начал втайне скучать по сыну — он отправил капитану Седрику письмо,…

Вышла я из магазина в самом сумрачном настроении духа и всю дорогу дулась на Феню. Дулась и тогда, когда она, по приходе домой, вынув из кармана шоколадную утку, положила ее на столе в гостиной, а сама уселась, как ни в чем не бывало, подрубать платок и напевать в полголоса песенку про серого козлика.…

Она подходит к столу, берет с него записку написанную еще накануне с вечера, и шепотом читает ее: «Дорогая тетя! Не сердитесь, умоляю вас, на вашу злую, неблагодарную Нюту. Но такая жизнь мне больше не по плечу… Я уезжаю к бабушке в „Иринкино“… Забудьте меня. Благодарю вас и Женни за все, что вы сделали…

— Ага, — удивился толстый. — Как это вы, бабуся, меня узнали? — Тебя ещё свинья по деревне волокла. — И, повернувшись к гражданину в очках, пояснила: — Они маленькие очень безобразили, на свиньях катались. А Федя был полненький мальчик и всё падал. Видать, тогда ещё хотел лётчиком стать. Все с интересом…

— А вы, Ян-Ваныч, — спрашиваю я, — почему без такого жилета? — Зачем? Я же не белочка. Дорогу неразумно не перебегу, — отвечает он. И опять — о листьях. Двадцатый год приезжаю я на эту землю, вижу все — что меняется к лучшему и что пока неразумно, — но такого листопада я еще не видел. Я радуюсь и…

— Помоги тебе Христос, милая! Добрый путь! — Прости, дедушка!.. Кланяйся на селе всем… всем… — голос Акули дрогнул, и она закрылась рукавом. — Прости, лапушка… Бог с тобой! — Не поминай лихом, дедушка Мирон, коли в чем по молодости, провинилась… Не гневись!.. Старик дернул вожжами; опять побежала…

— И тяжелое же житье нашей Анютке. Не видит она красных дней: мать хворая, отец выпивает, — сказала одна из старушек, покачав головой. — Да, у господ-то такое дитя берегут, нежат… А у нас в бедности, сама все делает, да слава Богу, если хлеб каждый день ест. — Шустрая девчоночка… Умная. Она бы в хорошей-то…

— Я нисколько не сомневаюсь в его честности. Просто ему нечего возвращать. Кошелек украла Ведунья из Лисьей норы. — Как? Эта старая плутовка снова намеревается сделать пакость? — Выходит так. Ведь Лунный рыцарь спросит не с нее, а с Глеба. А с рыцарем шутки плохи. Он не знает пощады к тем, кто жаден…

Мысли медленно кружатся. Ни одной радостной, ни одной счастливой! Мане четырнадцать лет, но кажется, что меньше, хотя лицо ее — лицо маленькой старушки. Она сирота: ни отца, ни матери. Живет из милости у бедных родственников. И без нее у дяди с теткой куча ребят мал мала меньше. Тяжело ей дома. Еще тяжелее…

Это была не первая собака в моей жизни. Первым был Шейн — великолепный трехцветный бордер-колли, подаренный отцом. Мне было тогда тринадцать лет, и жили мы в Фулхэме, на западе Лондона. Собак я обожала всегда и в детстве даже играла с воображаемой собакой по кличке Леди, а бабушка мне подыгрывала, ведя…