Каролина

– Я поняла, – провозгласила Дэзи, щёлкнув пальцами. – Нам нужно горячее, хлеб и вино. Кануанское красное, любимое Мэрг… идёт?

– Идёт.

Они обе скрылись на кухне, и я впервые осталась наедине со своей собранной мозаикой. Все кусочки встали на места, но полотно получилось огромным – вокруг темно, а у меня только одна свеча.

В моей предыдущей жизни длиною в год я называла домом бордель на Бузинной улице. Называла с лёгкостью и всей любовью, на которую тогда была способна. По утрам я спускалась в зал, чтобы впустить новый день, а по вечерам зажигала огни.

Здесь ничего не изменилось. Я обошла зал: потрогала стены, шторы, спинки деревянных стульев. На одну я повесила одолженный плащ и села за стол. Моя воображаемая свеча осветила тот вечер: девушки в париках и пышных платьях, я дремлю на плече у Дэзи, а Мэрг своим низким напевным голосом рассказывает о чародеях.

Я выставила вперёд руки – ладонями вниз, ладонями вверх… Ничего. Боги, назовите моё имя. Прошу, я готова услышать. Вы позвали меня однажды, так что вам стоит…

– Посреди ночи – что может быть лучше горячего рагу из кролика!

На стол передо мной опустилась кастрюля с торчащей из неё поварёшкой, корзинка с хлебом, ложка, одна тарелка – для меня, и три простых оловянных кубка – для всех.

– Мы уже ужинали, – пояснила Солль, щедро наполнив кубки вином.

Между минувшей разлукой и предстоящей, такой скорой, странно было тратить время на еду. Я быстро проглотила порцию кролика, едва различая вкус, но он приятно наполнил желудок теплом. Мы выпили, и Солль снова потянулась к бутылке, но Дэзи перехватила её руку.

– Погоди! Напьёмся сейчас и уснём тут на столе, а я ещё столько всего спросить хочу. – Сидя напротив, она смотрела на меня. – Ты выглядишь по-другому, Каролина.

– Это всё платье, – попыталась отшутиться я.

– Платье роскошное, – вставила Солль.

Дэзи мотнула головой.

– Дело не в этом… – Глубоко вздохнув, она отпустила Солль и потянулась к моей руке. – Из льда и печали, помнишь? Лёд как будто остался, но вместо печали я чувствую…

– Что?

– Ярость.

Я вздрогнула, но в этом мгновение наши пальцы переплелись, и вихрь внутри меня, не успев закрутиться, улёгся.

– Ты всё про себя вспомнила? – спросила Дэзи шёпотом. Ответить я не успела, но этого и не требовалось. – И ты знаешь, почему потеряла память?

– Не потеряла, у меня её отняли.

Пока никто не успел остановить, Солль сделала несколько глотков прямо из бутылки.

– Кто же мог такое сделать?

Телом и сердцем я оставалась здесь. Сознание цеплялось за место, которое я и впредь буду называть домом, но память уже вцепилась в грудь рыболовным крючком и рванула меня в прошлое.

– Один очень близкий мне человек, – ответила я. Слова ощущались на языке терпким гранатовым вином с ноткой горечи.

Солль хмыкнула, у неё имелось собственное мнение о подобных близких людях. Дэзи спросила главное:

– Почему?

– Она считает, что я разрушила её жизнь.

– Но ты этого не делала?

Голова моя пока оставалась ясной – ни усталости, ни алкогольного дурмана. Я наполнила свой кубок.

– Да нет… – и духом опустошила его. – Я это сделала.

·???

Стучали копыта; подпевая возгласам извозчика, свистел хлыст. Птицы перелетали с ветки на ветку, взмывали в небо и ныряли до самой земли в поисках вкусных насекомых. Они щебетали весну – друг другу, а также нам, гостям леса.

– Задвиньте шторки, Каролина, а то нос на солнце обгорит.

Я свела глаза в кучу, пытаясь рассмотреть кончик своего носа. Не вышло. В отличие от Сейдиль, которая наверняка могла без зеркала разглядывать собственные огромные ноздри.

– Не обгорит.

– Он у вас уже розовый. Через час покраснеет, а к завтрашнему утру вся кожа слезет.

– А вот и нет, Сейдиль.

– А вот и…

– Каролина, – вмешался отец. – Делай, что тебе велели.

Я покорно кивнула и задёрнула голубые шторки, оставив тоненькую щель. Так солнце уже не могло заглянуть внутрь повозки, а я продолжала считать мелькающие мимо деревья. Хотелось показать Сейдиль язык, но отец смотрел в мою сторону, так что я просто мысленно – на её родном кануанском – обозвала наставницу занудой. Впрочем, через секунду я раскаялась и извинилась. Тоже мысленно.

Ещё год назад отец даже в самых дальних наших поездках предпочитал путешествовать верхом. Высокий, статный, с серебристой проседью в светлых волосах он казался мне самым красивым мужчиной в Мидфордии. А внутри повозки я (под ворчание Сейдиль, разумеется) доставала из причёски ленту и на ней тренировалась так же элегантно и крепко сжимать поводья. Я мечтала, как скоро и за моей спиной взовьётся синий плащ, отмеченный двумя гербами. Во всей Мидфордии такой был только у моего отца.

А потом мамы не стало. И внезапно всё чаще стали напоминать о себе старые военные раны. Откуда-то взялась трость. Откуда-то всё чаще появлялась на мундире – между второй и третьей пуговицами – невидимая для меня грязь. Отец держал там руку, а когда ловил мой взгляд, делал вид, что отчищает пятна.

Из седла отец переместился на мягкое сиденье.

– Так я могу платить извозчику больше, – говорил он, подмигивая. – А то он, бездельник, привык возить маленькую лёгкую девочку с её худосочной наставницей. Frethe, Sejdille.

– Na bajas, гранд Фьери.

Ближе к полудню я сама мечтала о прохладе и кусочке тени. Лес вокруг поредел, зелёный купол из крон пропускал всё больше солнечных лучей, жадных после долгой зимы, отчего повозка превратилась в котелок на колёсах. С мягким толчком мы остановились. Дорога привела нас к лесному трактиру – повезло даже встать в тени под покатым деревянным навесом. Слуга уже тащил кадку чистой воды для лошадей, извозчик проверял копыта. К звукам леса примешались голоса…

Главный и самый древний тракт, проложенный ещё во времена Мидфорда Мудрого, широкой лентой – мимо городов, сквозь лесную чащу и по крепким мостам через реки – вился из Виарта до самого побережья, где встречались Северное и Коралловое море. Скольких путешественников повидала дорога, сколько колёс её бороздили! Если бы земля умела разговаривать, она рассказала бы много удивительных историй.

– Далеко от трактира не отходи. – Опираясь на трость, отец выбрался из повозки. – Я распоряжусь, чтобы нам подали еду и напитки.