ЛЮБЛЮ

был у меня друг Степан Удовиченко, а теперь у меня такого друга нет.

После длительной, эмоционально окрашенной речи, Галина на

мгновение умолкла, но тотчас припомнила для себя очень важное и

спросила:

– Карл, скажи, а почему ты тогда, когда я к тебе извиняться

приходила, сказал, что не обиделся, а скорее, даже наоборот. Что ты

имел в виду?

– Имел в виду то, что было приятно, когда на такую девушку,

как ты, произвёл впечатление. Ну, то есть, что ты меня заметила. Го-

раздо обиднее было бы, если бы ты вышла, и на меня не глядя, не

стесняясь, взяла бы трубку. Со мной бывало, что не замечали.

– По-моему, тебя невозможно не заметить.

Карл смущённо улыбнулся и, повернувшись к окну, сказал:

– Здесь северная сторона, как и на прежней квартире. Знаешь,

Галя, когда я понял, что мне придётся долгие дни, безвылазно, сидеть

в комнате и смотреть в окно, я не на шутку опечалился. Если бы оно

выходило на восток, думал я, то я мог бы, вставая по утрам, видеть за-

рю, любоваться восходом. Если бы выходило на запад, то каждый ве-

чер имел бы перед глазами светлое небо и мог бы наслаждаться зака-

том. Если бы окно выходило на южную сторону, то я бы весь день

жмурился от солнечных лучей и дышал бы тёплыми южными ветра-

ми. Но вот окно моё выходит на север, и ни восхода, ни заката, ни

солнца мне долгие годы не видеть. А ветер, даже летом, если и поду-

ет, то это будет леденящий ветер с севера. Но, я печалился недолго,

нашёл и свои преимущества у северной стороны. Зимой мороз мои

окна раскрашивал в первую очередь и такими узорами, что ни в сказке

сказать, ни пером описать. А потом из моего окна был совсем непло-

хой вид. Оно выходило на спортивную площадку, за площадкой была

дорога, по которой мчались машины, а за дорогой железнодорожное

полотно. Согласись, Галя, есть на что посмотреть. Точнее, было. Зна-

ешь, зимой, когда спортивную площадку заливали водой, а затем рас-

чищали получившийся лёд, делали его гладким, столько происходило

всего интересного, ни на секунду нельзя было отлучиться от окна.

– 290 –

К нам на каток, по субботам и воскресеньям, приезжала лошадка с са-

нями и возила детей по кругу. А сколько было детворы с клюшками,

какие они все нарядные, краснощёкие, живые. Просто залюбуешься.

Я тебя уверяю, что в солнечное утро, когда каток кишит детворой, его

по красоте можно сравнить только с морем или небом. Только на море

и небо человек может смотреть с такой же радостью, с какой следит за

детьми на катке. Так что я очень скоро привык к своему окну и смот-

рел через него на всё с восторгом. Летом на площадке играли в фут-

бол, а если и не было на ней никого, то обязательно кто-нибудь по

улице шёл. Машины, опять же, весь день по дороге гоняли, шли поез-

да, везли пассажиров. Нет, я совсем не скучал, пожалуй, лишь однаж-

ды пожалел о том, что не в состоянии передвигаться.

– Увидели красивую девушку?

– Девушку? Ах, нет. Что вы, Галя. Дело в том, что в соседнем

подъезде действительно жила девушка и к ней приезжал на «уазике»

солдат, а точнее, сержант. И вот, трое пьяных, видимо из ревности,

вытащив его из машины прямо под моим окном, стали его бить. Били

приговаривая: «Ах, да ты ещё и сержант!».

– И, что? Крикнули им?

– Да, но они не услышали. После чего налил в ведро воды и вы-

лил им её на головы. После этого они от сержанта отстали. Когда со

мной произошла вся эта история. Авария, а затем неудачная операция.

Когда я оказался на этом кресле с колёсами, которое, к слову сказать,

есть далеко не у каждого оказавшегося в моём положении. Мне его

друзья достали. Да. Когда со мной всё это произошло, и я остался

один, в душе заклокотала злоба. Я возненавидел людей. Тех, кто сбил

меня и уехал, врачей, не сумевших поставить меня на ноги, друзей,

отказавшихся от меня, и всех людей на земле, которые ходят, смеют-

ся, живут своими заботами, даже не подозревая, что у меня такое горе.

Возненавидел весь мир, но это продолжалось недолго. Я уже на сле-

дующее утро понял, что ненавистью никому, кроме себя, вреда не

принесу. Да, и хотел ли я вреда тем людям, которых ненавидел? Нет, я

вреда для них не хотел. Я просто желал, чтобы они не были ко мне та-

кими равнодушными. Внимания хотелось. И всё это как-то наивно

представлялось. Было желание пожаловаться всему миру, поплакать-

ся, и чтобы непременно пожалели. Отыскали бы виновных, привели

– 291 –

ко мне на суд, спросили бы, что с ними делать – и я их, конечно, про-

стил бы всенародно и отпустил. Как-то так всё это мечталось, по-

детски, по-мальчишески. И вот я от безделья стал гаснуть на глазах.

Ну, что с больного взять, всё за меня родители делали, всё мне в руки,

как ребёнку совали. Чуть ли не разжёвывали за меня. И я решил для

начала сам себя обслуживать, насколько это возможно, а затем уже

подумать и о будущем. Стал соображать, что может в моём положе-

нии спасти? Думал, думал и придумал. Силу жизненную, решил я, мне

даст любовь. Любовь, только любовь. Надо, думал я, простить и по-

любить тех, кто сбил меня и не остановился, тех, кто делал операцию

и поторопился и тех, кто обо мне забыл. То есть, надо было полюбить

весь мир, который я намеревался ненавидеть. Вот, ты, Галя, совсем

недавно сказала, что это великое наслаждение, чувствовать себя про-