Просветитель

— И зачмъ ты его взялъ, Капитонъ! — сказалъ лсничій, ежась.

— Да вдь просился, чортъ. Ну, я его и взялъ въ адьютанты, для компаніи, чтобъ чмъ-нибудь распорядиться здсь, какъ хочешь считай… — далъ отвтъ Самоплясовъ.

— А вы не добрый, Капитонъ Карпычъ, скупой… Я не знала, что вы такой… — проговорила акушерка. — А я хотла къ вамъ насчетъ одного благотворительнаго добраго дла обратиться.

— Что такое, Варвара Захаровна? — спросилъ Самоплясовъ, мняя тонъ. — Вы совсмъ другой коленкоръ.

— Мн сказали, что вы пріхали сюда, получивъ наслдство, чтобы пожертвовать на какое-нибудь доброе дло для здшнихъ крестьянъ.

— Да… но… Кто это вамъ сказалъ?

— Слухомъ земля полнится. Вс говорятъ. Говорилъ и отецъ дьяконъ, говорилъ и фельдшеръ.

— Слишкомъ ужъ народъ здсь сръ… пьяное невжество и вс безъ понятіевъ къ жизни, такъ вотъ я хочу при помощи Ивана Галактіоныча полированныя посидлки устроить въ просвщеніе для здшнихъ парней и двушекъ въ волостномъ правленіи. Деликатное угощеніе съ выпивкой по малости… Музыка… у меня музыкальный ящикъ… Жаль только, что граммофонъ вчера сломали. Ну, учитель прочтетъ басни, писарь Взоровъ прочтетъ стихи. А Иванъ Галактіонычъ покажетъ публик на улиц звзды небесныя въ трубу.

Самоплясовъ кивнулъ на лсничаго.

— Ахъ, только-то! — произнесла акушерка. — А мн говорили, что дтскій пріютъ для сиротъ…

— Нтъ, Богъ съ нимъ. Это разв потомъ. Хлопотать некому… Вонъ адьютантъ-то, дьяволъ! А вамъ собственно что-же угодно?

— Вотъ видите… Здшнія бабы такъ грязно держатъ новорожденныхъ дтей… Конечно, бдность… Пеленки — это ужасъ что такое! А бдныхъ здсь очень много… И отъ грязи болзни всякія, новорожденные мрутъ, какъ мухи. Такъ вотъ я и докторъ собираемъ холстъ на пеленки и раздаемъ самымъ бднымъ. Беремъ и деньгами и покупаемъ миткаль на пеленки и рубашенки, ситецъ на одяльцы… Кое-кто помогаетъ намъ работой, шитьемъ… Всмъ беремъ. Докторъ Клестокъ вамъ не говорилъ?

— Ничего не говорилъ, — отвчалъ Самоплясовъ. — Такъ вы что-же хотите? хотите, чтобъ я вамъ пожертвовалъ?

— Само-собой. Съ этимъ-то я къ вамъ и подъзжаю. Мы покупаемъ и муку Нестле для подкармливанія дтей, манную крупу даемъ. А то вдь жеваннымъ чернымъ хлбомъ кормятъ. Дло благое.

— Что-жъ, пять рублей извольте… — проговорилъ Самоплясовъ и ползъ въ кошелекъ.

— Что вы, что вы! Въ тридцать копекъ штука сигары курите, а сами пять рублей, — оборвала его акушерка.

— У меня и въ полтину есть, — похвастался Самоплясовъ.

— Вотъ видите… Я разсчитывала васъ подковать по крайней мр на двадцать пять рублей.

— Это бабамъ-то на пеленки? Да что-жъ такъ много?

— Не на одн пеленки. Мы шерстяныхъ одялецъ купимъ.

Самоплясовъ жался.

— Ну, десять рублей извольте.

— Да что ты торгуешься-то! — закричалъ на него лсничій. — Вынимай да и давай двадцать пять рублей. А то звонишь языкомъ, что пріхалъ въ память отца доброе дло сдлать для односельчанъ, а самъ на двадцати пяти рубляхъ упираешься.

— А сколько я прокормилъ-то вчера! Все село пило и ло. Изъ сосднихъ деревень приходили.

— Давай, давай даже тридцать рублей. Прикладывай къ этому десятирублевому золотому еще двадцать рублей, — стоялъ на своемъ лсничій. — Вдь благодтелемъ и просвтителемъ сюда пріхалъ.

— Для просвщенія я всегда готовъ, чтобы срость искоренить. А это какое-же просвщеніе! На пеленки.

Самоплясовъ все таки выложилъ передъ акушеркой три десятирублевыхъ золотыхъ.

— Спасибо вамъ! — сказала та, взявъ деньги, встала изъ-за стола и начала собираться узжать, стуча по комнат сапогами и надвая на голову свою срую барашковую шапку. — Слушайте… Я не знала, что вы такой жадный. Какіе капиталы отъ отца получили, а сами хотли на пяти рубляхъ отъхать, — прибавила она, прощаясь съ Самоплясовымъ и лсничимъ.

Только-что акушерка ухала, Самоплясова сталъ вызывать къ себ въ комнату Холмогоровъ.

— Что теб? — раздраженно закричалъ Самоплясовъ. — Говори!

— Не могу-же я при постороннихъ срамиться! Вдь ты будешь ругаться, дерзничать, — отвчалъ изъ-за двери Холмогоровъ.

— Самъ-то ты первый ругатель и есть. Вдругъ давеча хозяина свиньей при дам назвалъ… Безстыдникъ… — пробормоталъ Самоплясовъ и вошелъ въ комнату Холмогорова.

Холмогоровъ въ шубейк, въ валенкахъ и въ военной фуражк сидлъ на кровати. Передъ нимъ лежалъ на полу обвязанный веревкой его тощій чемоданъ.

— Я сейчасъ узжаю. Тетка твоя наняла для меня крестьянскую подводу до станціи за полтора рубля, — спокойно сказалъ Холмогоровъ. — Такъ вотъ дай мн денегъ на проздъ въ Петербургъ. Я не милости для себя прошу, а должнаго себ требую. Если ты завезъ меня сюда въ эту трущобу, такъ обязанъ и вывезти обратно. Понимаешь: не милости.

— Такъ вдь ты говоришь, что ты гостемъ сюда пріхалъ, а не адьютантомъ, — заупрямился Самоплясовъ. — Странно требовать, чтобъ хозяинъ отвозилъ своихъ гостей обратно. До станціи — изволь, я тебя довезу, а ужъ по чугунк зжай на свои. До станціи гостей довозятъ. Это точно.

— Да, я халъ сюда гостемъ. Но если у меня денегъ нтъ, если я вчера проигрался у тебя въ дом — ты обязанъ мн дать на дорогу!

— Много-ли ты проиграть могъ! Что ты пустяки-то мелешь! Какіе-нибудь два-три рубля.

— Нтъ, восемь.

— Ври больше! Такихъ-то денегъ у тебя ужъ года три не бывало. Но у тебя часы есть. Ты можешь ихъ продать и на эти деньги хать.

— Гд-жъ ихъ здсь продать! Ты видлъ, что за дорогіе часы вчера давали только четыре рубля.

Самоплясовъ подмигнулъ ему.

— Видишь, какъ плохо ссориться съ человкомъ, который для тебя на манеръ благодтеля! — сказалъ онъ. — Кабы ты для меня — и я-бы для тебя… А ты носъ поднялъ, фордыбачить началъ. Гордость тебя одолла. Ну, да я не въ тебя. Вотъ теб пятнадцать рублей. Тутъ теб на лошадь, на мсто въ третьемъ класс и на пищу. Рубля два еще останется.

— Дай ужъ на второй классъ… А то, благородный человкъ и вдругъ въ третьемъ класс!.. — проговорилъ Холмогоровъ.

— Не торгуйся, не торгуйся. Благодари, что и такъ-то даютъ. Вотъ… бери…

Самоплясовъ подалъ ему деньги. Холмогоровъ взялъ деньги и укоризненно покачалъ головой.

— Ты не повришь, какъ мн тебя хочется обругать, купчишку-самодура! Но простимся честь-честью. Прощай… Спасибо…

Холмогоровъ протянулъ ему руку. Они холодно простились. Черезъ пять минутъ онъ ухалъ.

XX

Самоплясову было жаль Холмогорова, что онъ ухалъ. Холмогоровъ все-таки тшилъ его даже своимъ переругиваніемъ съ нимъ. Теперь Самоплясову не съ кмъ было переругиваться, некмъ похвастаться передъ гостями.